В.Ащеулов
О чём солдаты думают в окопах? О неизбежной смерти? – Никогда! О том, что с лиц однажды смоют копоть И по домам – на долгие года. Но в их сердцах живут порывы Данко И мать-земля настолько дорога, Что не страшась бросаются на танки С одной лишь думой – Сокрушить врага!
Берггольц Ольга
Осень сорок первого
Я говорю, держа на сердце руку, так на присяге, может быть, стоят. Я говорю с тобой перед разлукой, страна моя, прекрасная моя. Прозрачное, правдивейшее слово ложится на безмолвные листы. Как в юности, молюсь тебе сурово и знаю: свет и радость - это ты. Я до сих пор была твоим сознаньем. Я от тебя не скрыла ничего. Я разделила все твои страданья, как раньше разделяла торжество. ...Но ничего уже не страшно боле, сквозь бред и смерть сияет предо мной твое ржаное дремлющее поле, ущербной озаренное луной. Еще я лес твой вижу и на камне, над безымянной речкою лесной, заботливыми свернутый руками немудрый черпачок берестяной. Как знак добра и мирного общенья, лежит черпак на камне у реки, а вечер тих, не слышно струй теченье, и на траве мерцают светляки... О, что мой страх, что смерти неизбежность, испепеляющий душевный зной перед тобой - незыблемой, безбрежной, перед твоей вечерней тишиной? Умру,- а ты останешься как раньше, и не изменятся твои черты. Над каждою твоею черной раной лазоревые вырастут цветы. И к дому ковыляющий калека над безымянной речкою лесной опять сплетет черпак берестяной с любовной думою о человеке... Сентябрь 1941
Берггольц Ольга
Пусть голосуют дети
Я в госпитале мальчика видала. При нем снаряд убил сестру и мать. Ему ж по локоть руки оторвало. А мальчику в то время было пять. Он музыке учился, он старался. Любил ловить зеленый круглый мяч... И вот лежал - и застонать боялся. Он знал уже: в бою постыден плач. Лежал тихонько на солдатской койке, обрубки рук вдоль тела протянув... О, детская немыслимая стойкость! Проклятье разжигающим войну! Проклятье тем, кто там, за океаном, за бомбовозом строит бомбовоз, и ждет невыплаканных детских слез, и детям мира вновь готовит раны. О, сколько их, безногих и безруких! Как гулко в черствую кору земли, не походя на все земные звуки, стучат коротенькие костыли. И я хочу, чтоб, не простив обиды, везде, где люди защищают мир, являлись маленькие инвалиды, как равные с храбрейшими людьми. Пусть ветеран, которому от роду двенадцать лет, когда замрут вокруг, за прочный мир, за счастие народов подымет ввысь обрубки детских рук. Пусть уличит истерзанное детство тех, кто войну готовит,- навсегда, чтоб некуда им больше было деться от нашего грядущего суда. 1949
Берггольц Ольга
«К сердцу Родины руку тянет...»
Шестнадцатое октября 1941 года. Враг рвется к Москве. «Линия обороны Москвы проходит через сердце каждого ленинградца», — говорили в Ленинграде. К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи! 16 октября 1941
И ВСЕ ЖЕ
Видал ли ты, как гибнут люди, Как дети мечутся в огне? На льду на скользком, как на блюде, Лежал убитый на спине. Он к танку ползал по-пластунски, Гранаты выдернув кольцо, По нашей, по землице русской, Политой кровью и свинцом! Да, я видал. Коптил нас порох На Богом проклятой войне! Пусть никогда смертельный сполох Не пронесется по стране. Я помню многих, Кто не дожил, Остался там в расцвете сил... Помянем всех! "И всё же! Всё же!.." И ты прощенья попроси...
ПРОСТИТЕ НАС
Чем дальше годы огневые, Тем меньше фронтовых друзей. Боль утолять нам не впервые, Сдав фото старые в музей. Ушедших почитаем свято (Я тоже дважды умирал). Мы все уйдем в тот мир когда-то, И рядовой, и генерал. Как утопающей подлодке Приказ велел: "Кто жив - держись!" Простите, други-одногодки, Что жребий наш счастливей - Жизнь! И сыновья у нас, и внуки, Любовь и солнце, дождь, трава, И голосов весенних звуки, И жизни новая глава. За вас и за себя испили Мы чашу терпкого вина. Вы свято Родину любили, Век благодарна вам она.
ДРУЗЬЯ-ФРОНТОВИКИ
Ну-с, друзья-фронтовики, Как живете, кунаки? Что едите и что пьете, В песнях вы о чем поете? Вас спрошу (вы извините): Почему мне не звоните, Денег, что ли, у вас мало. Что такое с вами стало?.. Не являетесь на встречи, Где б гремели ваши речи. За пайком не ходите, В гости дам не водите. Мемуары пишете, Иль на ладан дышите? Из счастливчиков, вас, кто Получил уже авто? Или очередь свою Нам закроют там, в раю? Наливает ли кто вам Хоть на праздник по сто грамм? Чай, не грех перед обедом Рюмку выпить за Победу! Разверните шире плечи, Верьте мне: еще не вечер! Вижу я по вашим лицам – Порох есть в пороховницах!
НЕТ НИЧЕГО СТРАШНЕЙ ВОЙНЫ
Как смерч сметает всё живое, Дома пылают, бомбы воют, И навзничь падают сыны. Нет ничего страшней войны! Когда бредет от хаты к хате Немая скорбь, словно вдова, Одета в траурное платье, Забыв все светлые слова, Не видя солнца и весны. Нет ничего страшней войны!
У ПОСТАМЕНТА
На постаменте танк застыл. Задраен люк, недвижна башня. На костылях танкист вчерашний Глаза печально опустил. Он вспомнил, как в бою был ранен, Как хоронил своих ребят, И треп штабной никчемной дряни, Предавшей собственных солдат.
ФРОНТОВЫЕ БУДНИ
Сегодня пятерых убило. Осколками, всех, наповал... Им, молодым, по двадцать было. Лежат спокойно. Все! Привал. А может быть, они устали? А может, сон их одолел? Где там!.. Кривой осколок стали Сердца юнцов не пожалел. Спят непробудным сном мальчишки, Для них закончилась война. Чьи-то сынишки и братишки. Чтоб ни покрышки ей, ни дна!
